Политическая экономия и экономике в XXI веке М. Ю. Павлов

что в действительности экономике служит не

столько познанию экономических явлений,

сколько оправданию и воспеванию системы

С. С. Дзарасов (д.э.н., проф. Института               частного предпринимательства и свободного

экономики РАН) рассмотрел вопрос о соотно-            рынка. Социальная сущность экономических

шении политической экономии и экономике и       явлений в нем выброшена за борт и всё внима-

то, почему первая заменена вторым. Известно,       ние переключено на изучение их функциональ-

что это было сделано А. Маршаллом в конце             ных зависимостей. Но как бы ни были важны

XIX в. Ещё незадолго перед этим свой курс эко-    последние, их знание без первой не может быть

номических знаний Дж. Милль называл «по-                                                                     полным.

литической экономией». Однако со временем                  Маршалл писал учебник для настоящих и

за пределами марксистской традиции почти               будущих бизнесменов, которым классическая

повсеместно произошел переход от политичес-       теория стоимости и раскрываемые при этом от-

кой экономии к экономике. Сам Маршалл мо-         ношения труда и капитала были «поперёк гор-

тивировал произведенное им переименование            ла». Бизнес интересовали конкретные формы

необходимостью приблизить экономическую           предпринимательской деятельности, благодаря

теорию к реалиям жизни, под которыми пони-         которым можно получать максимум прибыли,

мались нужды бизнеса, и дать предпринима-                 чему и подчинена маршаллианская теория,

телям путеводитель для осуществления своих                     В разработке своего курса Маршалл вы-

деловых операций.                                                   ступил подлинным новатором, и долгое время

Было ли это действительной целью Map-             его «Принципы» оставались непревзойденной

шалла или за этим скрывались совсем другие,         настольной книгой бизнесменов. Этой дорогой

а именно социально-классовые мотивы, теперь          последовали все остальные авторы экономике

едва ли можно точно сказать. Но стало ясно,                 до наших дней. Й. Шумпетер писал о Map-

шалле, что он понимал бизнес и бизнесменов лучше, чем большинство других ученых-эко­номистов, не исключая тех, которые сами были предпринимателями. Он чувствовал внутрен­ние, органические потребности экономической жизни даже лучше, чем формулировал их, и в силу этого он выступал как «властитель дум», а не как журналисты или теоретики, которые не более чем теоретики.

Именно этим было положено начало пово­роту от классической политической экономии к неоклассической теории, а тем самым от анализа реальности к её изображению в угоду бизнесу в том виде, в каком явления выступают на поверхности экономической жизни. Класси­ческая же традиция была другой. В ней реаль­ность всегда представляла собой единство двух сторон: сущности и явления, формы и содер­жания, объективного и субъективного, видимо­го и невидимого.

В результате произведенной Маршаллом операции по удалению социальной сущности явлений форма оказалась оторванной от содер­жания. Подобный подход логически требовал того, чтобы им был сделан и следующий шаг: отказ от названия науки «политическая эконо­мия» и замены её «экономической теорией», впоследствии названной ещё проще - эконо­мике. Из этого вырос современный мейнстрим экономической науки, в котором фокус внима­ния перенесен от социальной к биологической сущности человека как потребителя благ.

Человек в этой механической системе рас­сматривается как её атомизированная частица. При этом индивиду приписывается такая ра­циональность (substantive rationality), в силу которой он якобы обладает неограниченными вычислительными способностями в пресле­довании и достижении своей личной выгоды. Подобно тому, как в механической системе движение частиц подчинено физическим зако­номерностям, утверждает маршаллианская, а вслед за ней и вся остальная ортодоксия, так и поведение индивидов в экономической системе определяется их предпочтениями в выборе то­варов и услуг. В этой предопределенности пове­дения (well behaved) индивидуума ортодоксия видит ключ к пониманию происходящих в эко­номике процессов. Индивид рассматривается исключительно как потребительское существо, у которого нет иных мотивов деятельности. Он только реагирует на то, что предопределено из­вне: на сигналы рынка в виде цен на товары и услуги и приспосабливается к ним.

Исключение социальной сущности явле­ний из экономического анализа заключало в себе еще и другое преимущество для аполо­гетики капитализма. Оно открывало широкие возможности для математического описания экономических явлений и тем самым придания неоклассической ортодоксии видимости точ­ной науки. Несомненно, что математические методы открывали новые, ранее невиданные возможности. Они позволяли углубить эконо­мический анализ и раскрыть то, что невозмож­но сделать чисто логическим путем. Поэтому едва ли кто будет оспаривать, что в известных пределах математизация экономической тео­рии разумна и необходима.

Однако при игнорировании социальной сущности явлений математическая элегант­ность принимает самодовлеющий характер, что приводит к утрате связи с экономической реальностью. Тем более что математический анализ всегда предполагает различные допу­щения и ограничения, что также действует в этом направлении. Об этой слабости математи­ческого анализа и эконометрических моделей на Западе накоплены горы литературы. О по­рочности уходить от экономической реальнос­ти путём необходимых для математического анализа допущений пишут многие научные ав­торитеты, разбирающиеся как в экономике, так и в математике. Например, Нобелевский лауре­ат В. Леонтьев писал, что профессиональные экономические журналы заполняются матема­тическими формулами, ведущими читателя от группы более или менее вероятных, но совер­шенно произвольных допущений к точно сфор­мулированным, но ошибочным теоретическим выводам, при этом экономисты-теоретики и эконометрики продолжают выдавать множес­тво математических моделей и исследовать весьма детально их формальные свойства, ос­таваясь неспособными сколько-нибудь заметно продвинуться к пониманию структуры и прин­ципов функционирования реальной экономи­ческой системы. Если множество имеющихся критических замечаний свести к какой-то од­ной общей формулировке, то она означает сле­дующее: экономическая теория оторвалась от реальности и ушла в виртуальный мир иллю­зорных предположений, а потому не в состоя­нии отвечать на проблемы нашего времени.

Подобный разрыв между теорией и практи­кой не проходит бесследно. Он вызвал большое недоверие к экономической теории, под кото­рой обычно имеют в виду неоклассическую ортодоксию. Поэтому не случайно именно она стала основным объектом критики альтерна­тивных школ экономической науки.

Двадцатилетний рыночно-капиталистиче - ский эксперимент в странах бывшего СССР явился новой тестовой проверкой постулатов неоклассической ортодоксии. И что же? Про­веденный у нас тест еще раз показал их несо­ответствие экономической реальности и тем самым, по крайней мере, неполную научную со стоятельно сть.

Рыночные реформы в наших странах начи­нались с помпой всеобщего доверия и воспева­ния неоклассических постулатов и основанной на них модели рыночной экономики, якобы способной за короткое время поднять экономи­ку до небывалых высот. Достоинства рынка и частной собственности расписывались самым многообещающим образом, а плановой эконо­мике и общественной собственности давались самые уничижительные оценки, как основной причине наших бед и страданий. При больших трудовых и материальных затратах и организа­ционных усилиях, говорили нам, плановость позволяет достичь небольшого результата, в то время как рынок обладает механизмом та­кой идеальной самонастройки, что при ма­лых затратах позволяет достичь высочайшего эффекта. Стоит шоковым путем (свободным ценообразованием и обвальной приватизаци­ей собственности) ввести свободу рыночного предпринимательства, как мы сразу окажемся в раю и достигнем высот благополучия разви­тых стран.

В итоге 20-летнего эксперимента примене­ния неоклассических постулатов в соответс­твии с Вашингтонским консенсусом получи­лось прямо противоположное. Мы оказались у разбитого корыта. Экономика стран, приняв­ших Вашингтонский консенсус (понимай: нео­классическую модель экономики), покатилась вниз, а стран, не принявших этот консенсус и избравших собственный путь развития, она пошла в гору. Например, ВВП России за ука­занный период после резкого спада в середине 90-х гг. прошлого века к настоящему времени едва достиг уровня 1990 г., в то время в Китае он вырос в 5,3, Вьетнаме - в 4, в Индии - 3,3 раза. Сравнение явно не в пользу тех, кто при­нял неоклассическую концепцию и модель эко­номики.

Если говорить о теоретических истоках провала одних стран и успеха других, то напра­шивается вывод о несостоятельности неоклас­сической теории, из которой маршаллианство удалило социальный компонент. Вне социаль­ного контекста она стала годной в основном для оправдания капитализма, но негодной для преобразования общества к чему-то лучшему, т. е. созданию такой экономики, которая бы служила не обогащению одних за счет других, а повышению общей эффективности и благо­состояния всего населения. Для таких целей необходима альтернативная экономическая те­ория, что требует отдельного рассмотрения.

Размышления о соотношении политичес­кой экономии и экономике продолжил А. В. Сорокин (д.э.н., проф. кафедры политической экономии экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова).

Он, в частности, отметил, что фундамен­тальная наука перестает быть наукой, если она теряет способность объяснения очевидных явлений и закономерностей, отраженных в экономике. Экономикс не более чем описание очевидного. Метод экономике - математичес­ки-описательный метод. Метод, который при­меняли Галилей и Ньютон.

Включение экономике в модель «Капитала» (синтез) - актуальная задача политэкономии. Синтез - проблема, которая в принципе не мо­жет быть поставлена экономике.

У многих коллег-политэкономов заметное пренебрежительное отношение к экономике и ее методу. Экономикс - это отражение не­посредственно наблюдаемых, поверхностных явлений. Но отбрасывать экономике нельзя. К. Маркс в 3-м томе «Капитала» писал: «Ана­лиз действительной, внутренней связи капита­листического процесса производства - дело в высшей степени сложное и требующее очень серьезного труда; если задача науки заключа­ется в том, чтобы видимое, лишь выступающее в явлении движение свести к действительному внутреннему движению, то само собой разуме­ется, что в головах агентов капиталистического производства и обращения должны получаться такие представления о законах производства, которые совершенно отклоняются от этих за­конов, и суть лишь выражение в сознании дви­жения, каким оно кажется. Представления куп­ца, биржевого спекулянта, банкира неизбежно оказываются совершенно извращенными». Это относится и к экономике.

По мнению Сорокина, экономике может быть включен в модель «Капитала» в качест­ве подчиненного момента. Если бы «Капитал» писался сегодня, то, скорее всего, носил бы на­звание «Капитал. Критика политической эко­номии, микроэкономики и макроэкономики». Понятно, что у политической экономии в ши­роком смысле и экономике - разные предметы. Предмет экономике тот же, что и предмет «Ка­питала», - совокупность производственных от­ношений современного буржуазного общества, экономический базис, «богатство народов» или «богатство обществ, в которых господствует капиталистический способ производства».

Богатство народов (ядро производствен­ных отношений) было и остается предметом экономической науки: Смита, Рикардо, Сея, Милля, Маркса, Вальраса, Кейнса. Только один Маршалл, формально не отказываясь от анали­за богатства, добавил к предмету экономичес­кой науки «человека» с его поведением. И эта ветвь экономической науки, или маршаллиан - ская версия неоклассики, получила название «мейнстрима». Эта версия с ее полезностями, предельными полезностями, кривыми безраз­личия выходит за рамки экономической науки и не синтезируется. Синтезу подлежит Вальра - сианская версия неоклассики, построенная ма­тематически-описательным методом.

Маркс опередил науку на столетие. В то время как политэкономическая мысль ориенти­ровалась на три великих открытия естествозна­ния - открытие клетки, учение о превращении энергии и теорию развития, сводившую раз­витие исключительно к эволюционному раз­витию, Маркс применил генетический метод анализа экономической структуры общества. Генетический метод - это диалектический ме­тод исследования, но здесь иная диалектика, отличная от эволюционного развития, диалек­тика «современного общества» как живого, раз­вивающегося организма. Выделение генотипа из материального, конкретного организма и построение модели организма, развивающего­ся из генотипа, ни что иное, как материалис­тическая диалектика (принципиально отлич­ная от идеалистической диалектики Гегеля).

Метод «Капитала» не был понят его совре­менниками прежде всего потому, что он трак­товался в координатах трех великих открытий XIX в. Отсюда выход за пределы конкретно-ис­торического организма, который недопустим в рамках генетического метода, сформулировано - го Энгельсом как принцип «соответствия логи­ческого историческому»; принцип «от простого (которое ищется в эволюции, в «простом товар­ном производстве», предшествующем капита­лизму) к сложному»; принцип «от абстракт­ного к конкретному», в котором абстрактное считается действительным исходным пунктом исследования и, либо произвольно формулиру­ется исследователем, по определенным им са­мим критериям (Вазюлин), либо выводится из «одного-единственного конкретного отноше­ния» (Ильенков), а не из всего многообразного конкретного, конгруэнтного данному конкрет­но-историческому организму.

Смысл метода: берется конкретно-исто­рический, современный способ производства, единство многообразного, совокупность конк­ретных производственных отношений, живой организм. Действительный исходный пункт - конкретное. Методом абстракции осуществля­ется расчленение предмета. Как и в генетике, выделяются два фактора общественного богатс­тва - потребительная стоимость и стоимость, два гена, которые, с одной стороны, присутс­твуют во всех клетках организма, а с другой - являются исходным отношением и содержат в себе, скрыто, весь организм в потенции.

В эту генетическую модель капитализма и включаются разрозненные категории эконо­мике.

В «Капитале» Марксу удалось ответить на вопрос, поставленный Смитом в «О при­роде...». Природа богатства - стоимость. И она была «окончательно» открыта не Смитом и Рикардо, а Марксом. То, что она трудовая - тавтология, никакой другой природы богатс­тва, никакой другой стоимости не существует. Стоимость - кристаллизация абстрактного тру­да под ограничением ОНРВ.

Всевозможные «нетрудовые теории» - нон­сенс. Теория предельной полезности отнюдь не является теорией природы богатства наций и, строго говоря, вообще не является теорией.

Непосредственно наблюдаема форма бо­гатства - потребительная стоимость, благо.

Размышляя о методе Экономикса, Сорокин отметил, что открытие природы общественного богатства Маркса не было понято современни­ками (и не только современниками, как писал Ленин). Есть основания считать, что в эконо­мической науке произошла революция метода, которая ранее произошла в физике. Если при­рода явления неизвестна, то ученому ничего не остается делать, как отказаться от всяких по­пыток понять эту природу и перейти на мате­матически описательный метод.

Галилей советовал ученым: не рассуждайте о природе, сущностях и пр., наблюдайте, давай­те количественное описание в виде формул.

Основы описательного метода были зало­жены Смитом, неоклассика математизировала описательную сторону метода Смита, при этом отказавшись от второй стороны метода Смита (выяснение внутренних взаимосвязей) и от ре­шения проблемы поисков природы богатства. Также и Л. Вальрас считал, что экономическая наука должна описывать естественные фак­ты, т. е. факты, не зависящие от воли эконо­мических агентов. К ним прежде всего отно­силась меновая стоимость. Он считал теорию общественного богатства областью математи­ки и сравнивал ее с физико-математической наукой. Примером применения нового метода является математическое выведение равно­весия обмена, опирающееся на эмпирические кривые спроса без какого-либо упоминания о поведении потребителя и полезности.

Новаторство Вальраса подверглось критике современников. В письме к Вальрасу К. Мен - гер указывал, что «математика очень хороша в определенных описательных целях, но она не позволяет проникнуть в сущность явления». Но главным оппонентом математически-описа­тельного метода Вальраса стал А. Маршалл. В «Принципах экономике» (1890 г.) он выступил против математизации экономической науки. Маршалла не устраивало то, что, как он писал, «Факты сами по себе молчат... Наиболее опро­метчивым и ненадежным из всех теоретиков является тот, кто претендует на то, чтобы дать фактам и цифрам говорить самим за себя».

Маршаллианская контрреволюция означа­ла нарушение основного принципа математи­чески описательного метода - описывать, но не лезть в объяснения, а то получится какая-ни­будь глупость. Записали уравнение обмена Фи­шера, но не выводите отсюда количественную теорию денег.

Возвращаясь к проблеме синтеза, Сорокин отметил, что в «Капитал» не вошли категории, которые еще не имели широкого хождения, либо были неясно выражены: валовой доход, сбережения, инвестиции, основные макро­тождества (они получают объяснения на уров­не накопления I тома и схем воспроизводства II тома). Ключевые категории - спрос и величина спроса, предложение и величина предложения - синтезируются на уровне 1 гл. I тома.

Иногда считается, что генетическая модель и синтез экономике означает апологию капи­тализма, отказ от материалистического пони­мания истории, под которым имеется в виду смена способов производства. Это не верно. Напротив, генетическая модель позволяет от­крыть внутренние законы движения рыночного организма и выяснить такие антагонизмы-про­тиворечия, по сравнению с которыми меркнут традиционные недостатки капитализма - не­справедливость эксплуатации, отчуждение тру­да и т. п. Капитал - стоимость, которая в своем движении авансируется, сохраняется и возрас­тает. В ходе самовозрастания капитал исполь­зует нестоимостные факторы - труд, природу и науку, которые он не обязан воспроизводить. «Капитал беспощаден по отношению к жизни и здоровью рабочего...», он беспощаден к при­роде и науке (в том смысле, что, используя тех­нологии, например, генно-модифицированные продукты, проявляет полное безразличие к раз­витию фундаментальных наук).

Антагонизмы (демографический, экологи­ческий, научный) не могут быть решены внут­ри экономического базиса. Их решение требу­ет вмешательства надстройки (общества, государства). В анализе этих глобальных ан­тагонизмов и возможных форм их разрешения и заключается задача политической экономии, предметом которой является базис во взаимо­действии с надстройкой. Генетический метод Маркса позволяет перенести центр тяжести по­литической экономии с анализа «ростков соци­ализма» и различных переходных форм на вы­яснение реальных противоречий-антагонизмов, определяемых внутренними (генетическими) законами развития капиталистического спосо­ба производства. Проблема тотального износа основных фондов в России гораздо острее, чем проблемы постиндустриальной экономики.

В заключение Сорокин отметил, что синтез экономике - актуальнейшая задача политичес­кой экономии, и чем скорее она будет решена, тем лучше. Математически-описательная мик­ро - и макроэкономика элементарна и синте­зируется, т. е. получает объяснение с позиций природы общественного богатства, за исключе­нием маршаллианского осадка. Решению этой задачи была посвящена работа А. В. Сорокина «Теория общественного богатства. Основания микро - и макроэкономики» (М.: Экономика. 2009).

В своих выводах Сорокин отметил, что се­годня необходимо:

1) переосмысление «Капитала» с позиций генетического метода, 2) включение в модель «Капитала» микро - и макроэкономики, 3) ра­дикальная перестройка курсов микро - и мак­роэкономики на основе модели «Капитала», 4) переосмысление политэкономии как науки о надстроечной «оболочке» базиса, законы кото­рого изложены в «Капитале», т. е. фактически разработка новой политической экономии, от­ражающей реальные проблемы России и име­ющей непосредственное применение в госу­дарственной политике.

М. Ю. Павлов (к.э.н., доцент кафедры политической экономии экономического фа­культета МГУ имени М. В. Ломоносова) счи­тает, что политическую экономию и различные теории менеджмента искусственно развели, хотя политическая экономия намного ближе к менеджменту, чем экономике. Реальные уп­равленцы, особенно высшие менеджеры, охот­но применяют многие выводы политической экономии на практике, а экономике считают кабинетной наукой, которой почти нет места в реальном бизнесе.

Например, долгое время владельцы акций и потенциальные инвесторы пытались понять, от чего же зависит стоимость, капитализация фирмы. Стоимость фирмы пытались связать со стоимостью ее балансовых активов, с ее обо­ротом, прибылью, пока в 1957 г. не появилась работа, в которой Ф. Модильяни и М. Миллер, ставшие впоследствии Нобелевскими лауре­атами, убедительно доказали, что стоимость фирмы зависит только от одного показателя - ее будущих прибылей. Чем больше ожидаемая прибыль, тем выше стоимость акций. И стои­мость фирмы не зависит от структуры ее капи­тала.

Получилось, что работу по структуре капи­тала отнесли к управленческой, а политэконо­мы эти выводы относительно структуры капи­тала не заметили. А ведь это были важнейшие выводы, оказавшие огромное влияние на соот­ношение реального и фиктивного капитала в экономике. Именно эти выводы в значительной степени способствовали повороту рыночной экономики от реального капитала к вирту­альному. Раз стоимость фирмы не зависит от структуры капитала, то не надо обременять себя громоздкими и быстро устаревающими основными средствами - можно переключить­ся на более маневренные финансовые активы. И именно с конца 1950-х гг. мы наблюдаем постепенное развитие процессов финансиали - зации и виртуализации экономики.

Необходимо интегрировать политическую экономию и теорию менеджмента - на стыке получится наука, которую уже давно ждут и те­оретики, и практики.

О. Ю. Мамедов (д.э.н., проф. Южного федерального университета) предлагает рас­смотреть проблему выхода за рамки узкого предмета мейнстрима через призму проблемы идентичности.

Единственной наукой, до последнего вре­мени не обращавшей внимания на проблему идентичности, оставалась отечественная эко­номическая теория. Однако постоянно под­нимаемые ведущими действующими поли­тиками и практиками вопросы о том, какая экономическая система нам подходит, а какая - нет, какой подражать, а какой не подражать, существует ли вообще универсальная эконо­мическая модель или таковой не существует (вопросы, вдруг озаботившие все уровни на­чальственной иерархии), немедленно «пота­щили» экономистов к тому, от чего они дол­гое время благоразумно дистанцировались, а именно - к проблеме идентификации россий­ской экономики.

Первыми об «экономической идентичнос­ти» заговорили, разумеется, психологи, кото­рые, подобно постоянно мигрирующим интел­лектуальным кочевникам, давно потеряли свою «родину» (то есть предмет своей науки) и стали существовать за счет агрессивной атаки практи­чески всех отраслей социального знания. Долго психологи подбирались и к самой объективной, в силу специфики ее предмета, социальной на­уке - к экономической теории (изучающей дви­жение той социальной материи, в которой, по блистательному определению одного из ее про­роков, «нет ни грана сознания»!).

Однако это не смутило не только психоло­гов, но и многих экономистов, буквально вце­пившихся в так называемую «субъективную» сторону организации общественного произ­водства. В результате психологи привычно свели «экономическую идентичность» к соци­альным установкам личности, определенного этноса, конкретной социальной страты, то есть к тому, что лежит за пределами экономической науки.

Между тем в признании или непризнании момента сознания в качестве «предметного элемента» экономической науки скрывается невидимая граница между научной экономи­ческой теорией и всеми разновидностями ее «мутации», как бы ни маскировалось это при­знание - в виде «предпочтений», «рациональ­ности» или «выбора». Экономика как объект научного анализа - это сфера не того, что пред­почитает или выбирает производитель, а того, что он вынужден делать в данных исторически производственных обстоятельствах.

Еще сто пятьдесят лет назад (!) другой про­рок экономической науки объяснил - дело не в признании побудительных мотивов поведения производителей, а в том, что не идут далее, не исследуют, что лежит за ними, в их основе, что генерирует эти побудительные мотивы. Пред­мет экономической науки как раз и находится в том пространстве, которое расположено «за» пределами побудительных мотивов пове­дения производителей, само формирует эти побудительные мотивы.

Юристам, политологам, социологам при­вычнее отрицать универсальность экономи­ческих и социальных систем, что объяснимо, - они «питаются» различиями, спецификой, мно­гообразием этих систем.

Однако экономическая наука, стремясь к объективному отражению объективного мира, существенно отличается видением об­щественного устройства, в том числе и эконо­мического. Это научное видение фактически совпадает с диалектико-материалистическим воззрением, которое - в ситуации его активно­го неприятия в силу различных обстоятельств - всё равно сохраняется, но уже в интуитив­но осознаваемой форме, что создает допол­нительные гносеологические сложности (до которых «неэкономистам» справедливо нет никакого дела).

К несчастью для обществоведов-неэконо­мистов, прозаический взгляд экономистов на национальную экономику не остается «внут­ренним» делом самих экономистов. Общеоб­ществоведческая «неприятность» проистекает из того, что экономическое устройство - как бы ни усмехались убежавшие от марксизма эко­номисты, политологи, юристы и социологи - продолжает оставаться «базисом» всех иных (неэкономических) производных социальных форм.

В реальности это означает только одно - характеристика идентичности национальной экономики «задает» и все иные характеристи­ки данной социально-национальной системы. Поэтому экономистам принадлежит решающее слово в определении социальной идентичнос­ти данного общества.

Исходная научно-методологическая посыл­ка концепции экономической идентичности - признание единства экономического устройс­тва производства на данной исторической сту­пени его развития, общности его принципов, императивов, корреляций и тенденций, пред­определяющих универсальный вектор движе­ния всех национальных экономик, - короче, всё то, что из многообразия реального мира эконо­мики вмещается в гениальную абстракцию, имя которой - «общественно-экономическая формация».

ПОТЕНЦИАЛ ПОЛИТИЧЕСКОЙ

ЭКОНОМИИ И НЕОБХОДИМОСТЬ ЕЕ РАЗВИТИЯ

Конференцию открыл сопредседатель орга­низационного комитета А. В. Бузгалин (д.э.н., проф., директор Института социоэкономики МФЮА, заслуженный проф. кафедры полити­ческой экономии экономического факультета

МГУ им. М. В. Ломоносова). Он остановился на засилье экономической теории, которая по­лучила обобщенное название «экономике» и породила две волны сопротивления:

1.  Пассивную - когда под видом экономи­ческой теории вопреки стандарту некая толика преподавателей, особенно в российских реги­онах, в Украине и Казахстане, читает не толь­ко микро - и макроэкономику, но и включают в курс компоненты классической политической экономии.

2.  Открытую - когда ученые предлагают альтернативные курсы, и до недавнего времени это было уделом факультативов и «полупарти­занских» акций.

В последнее время ситуация стала ме­няться. Экономический кризис, помимо не­достатков, имеет и некоторые «плюсы». В результате кризиса возникла новая волна ин­тереса к политической экономии. Хорошо из­вестно, что в США и Западной Европе «Капи­тал» Маркса стал одной из самых читаемых книг по экономике. В Берлине весной 2008 г. в Политехническом университете проходи­ла конференция, посвященная глобальному экономическому кризису. На пленарном за­седании, собравшем 1500 человек, участни­ки с большим интересом, с многократными аплодисментами встречали марксистские выступления. Ситуация меняется в лучшую сторону и в России. Так, на экономическом факультете МГУ уже 2-й год подряд читается курс «Политическая экономия», на который в этом учебном году записались 150 студен­тов из 300 учащихся на 3-м курсе. Читается курс «Теория общественного богатства», в котором очень многое взято из «Капитала» К. Маркса и классической политической эко­номии, причем все это рассматривается как фундамент микро - и макроэкономики. Этот курс собирает не меньшее количество студен­тов. В Институте экономики РАН член-корр. В. А. Медведев уже 3-й год ведет семинар, посвященный марксизму.

Всё это позволяет поднять целый ряд во­просов, которые в рамках курсов микро - и мак­роэкономики с добавлением неоинституциона - лизма рассмотреть и представить невозможно. Какие это вопросы?

Первый блок. Исследование экономики как совокупности конкретных, исторически ог­раниченных экономических систем. Если по­смотреть на подавляющее большинство учеб­ников микроэкономики, то в них отсутствует грань между экономикой «вообще» и рыноч­ной экономикой. Во введении иногда выделя­ются разные типы экономик, а затем даются характеристики рыночной экономики. И даже нет вопроса о начале и конце тех или иных ти­пов экономик - рыночной, натурально-хозяйс­твенной, плановой. Или же отношения личной зависимости и каких-то других отношениях труда-капитала, помимо отношений найма.

Второй блок. Политическая экономия ос­нована на диалоге экономики с другими об­щественными сферами, но не на основе «эко­номического империализма», когда принципы рационального поведения, максимизации полезности и оптимизации выбора из сферы рыночной экономики переносятся в сферу по­литики, духовной жизни и даже в отношения любящих супругов (теория «человеческого ка­питала» Г. Беккера). Политическая экономия предполагает несколько иное: использование общефилософских, общесоциальных, общегу­манитарных методов для исследования эконо­мики в диалоге с социальной, политической, духовной сферами. Это другой подход. Это подход целостных общественных наук, кото­рый позволяет работать на стыке разных дис­циплин, не подавляя специфику любой другой сферы.

Третий блок. Политическая экономия жест­ко выходит на проблему экономических субъек­тов и социальной структуры, ее экономических детерминант. Этот выход позволяет показать, что есть экономически обусловленные соци­альные слои, классы, производные от классов страты. Это вывод не только К. Маркса. Этот вывод был сделан до Маркса и развивается во многих политэкономических работах после Маркса и вне Маркса. Этот вывод позволяет поставить вопрос об экономических интересах, о противоречиях этих интересов и об анализе экономических процессов с точки зрения того, чьи интересы скрываются за теми или иными решениями.

Четвертый блок. Политическая экономия включает в себя анализ взаимодействия эко­номики и технологических основ, общества и природы, экономики и социально-полити­ческих процессов. Очень редко в учебниках микро-, макроэкономики можно найти опи­сание экономической системы, зависящее от лежащих в ее основе технологических пара­метров и тех или иных социально-политичес­ких отношений. Между тем если общество базируется на ручном труде, то поведение человека, мотивация, ценности, социально- экономические отношения будут одни, если индустриальная система совершенно другие, если креативная деятельность в постиндуст­риальном обществе - третьи. Проблема об­ратного влияния - какой тип технологий со­здает та или иная экономика, - практически вообще не рассматривается. Между тем если мы посмотрим на современную экономику, то увидим очень специфический тип тех­нологий: за последние 50 лет человечество очень мало продвинулось в технологиях ма­териального производства и в сфере форми­рования человеческих качеств. В медицине есть продвижения, но не революционные. Мы летаем на самолетах с той же скоростью (900 км/ч), что и 50 лет назад, на машинах стали ездить не быстрее, а даже медленнее - сейчас средняя скорость движения по Мос­кве - 10-15 км/ч. Мы создали компьютеры и Интернет, но мы непроизводительно исполь­зуем 98% их ресурсов.

Все вышеназванные блоки дают основа­ние показать политическую экономию как ту науку, которая: 1) дает возможность стра­тегического анализа важнейших социально - экономических и экономико-политических процессов, происходящих сегодня; 2) полезна для всех - от социальных движений, профсо­юзов и других организаций, которых прежде всего интересует социальная составляющая экономики, до бизнеса, который хочет знать, как лучше всего мотивировать конвейерно­го рабочего, а как - креативного директора; 3) важна для студентов, которые хотят не прос­то уметь рисовать кривые по чужим данным, где реальная экономика - частный случай, а хотят, прежде всего, получить представление о реальных экономических процессах, тен­денциях; 4) дает понимание политическим деятелям, которые хотят (пусть даже и из эго­истических интересов) проводить грамотную экономическую политику.

А. И. Колганов (д.э.н., заведующий лабо­раторией по изучению рыночной экономики экономического факультета МГУ им. М. В. Ло­моносова) подчеркнул, что он хотел бы подде­ржать тезис о том, что для восстановления по­зиций классической политической экономии в экономической науке нам необходимо употреб­лять полученную нами политико-экономичес­кую культуру знания (Р. М. Нуреев) для того, чтобы находить ей применение во множестве смежных областей. И тем самым доказывать на практике ее значимость. Это совершенно необ­ходимо.

Колганов также поддержал мнение Сороки­на, который говорил о необходимости синтеза и попыток инкорпорировать имеющиеся эконо­мические доктрины, которые мы считаем пред­назначенными для изучения поверхностного слоя экономической жизни, в доктрину более фундаментальную, с тем, чтобы одно объясня­ло другое.

Колганов также поддержал Г. Н. Цаголо - ва в том, что «нам пора не прятаться за спиной Маркса и встать на его плечи, а то и выйти впе­ред».

Он отметил, что существует одна очень се­рьезная проблема, которая мешает. Проблема эта заключается в том, что «мы с вами являемся носителями вот этой политико-экономической культуры», а она у нас не воспроизводится в научном сообществе. Если и воспроизводится, то в суженном масштабе. Потому что мы не в состоянии при той структуре преподавания экономической теории, которая сейчас сложи­лась, передать студентам свою культуру сис­темного диалектического изучения категорий, отражающих производственные отношения. У нас нет на это времени и возможностей в рам­ках тех учебных планов, которые существуют. Мы можем сколько угодно демонстрировать студентам преимущества политической эконо­мии в понимании конкретных явлений через различного рода ответвления экономической теории, но вот эту культуру, которую мы впи­тали с изучением «Капитала», им передать не в состоянии.

О восстановлении этой культуры следует по­думать очень и очень серьезно. Потому что без этого всё то, что мы делаем, с течением времени «уйдет в песок» и не будет воспроизводиться. В этом заключается ключевая проблема.

Можно ли как-то продвинуться в реше­нии этой проблемы в рамках существующих возможностей? Здесь существует два пути. Во-первых, надо не дать нашему опыту уйти, пропасть бесследно. Для этого было бы крайне полезно изложить накопленный опыт и полити­ко-экономическую культуру в серии публика­ций, чтобы хотя бы таким образом сделать эту культуру доступной. Понятно, что это отнюдь не решает проблему преемственности, воспро­изводства политико-экономической культуры. Но, во всяком случае, это шаг в нужном направ­лении. Студенты должны иметь возможность опереться на источники, демонстрирующие им не только классическое наследие, но и подходы к его изучению, и современную интерпретацию классического наследия. Необходимы работы по предмету и методу политической экономии, по диалектике «Капитала», равно как и работы, показывающие приложение политико-эконо­мического категориального аппарата к иссле­дованию современных проблем.

Во-вторых, следует вести работу по посте­пенному восстановлению престижа политико - экономического знания. Современный эконо­мический кризис дает нам хороший повод для такой работы, и им надо в полной мере вос­пользоваться. Стандартные неоклассические подходы оказались несостоятельными перед лицом экономического кризиса, а политичес­кая экономия имеет в своем арсенале теоре­тический аппарат для анализа причин цикли­ческих кризисов. Есть, разумеется, и другие аргументы, связанные в первую очередь с тем, что политико-экономический взгляд на хозяйс­твенную реальность затрагивает такие ее плас­ты, которые вовсе не исследуются неокласси­ческой теорией.

И здесь, кстати сказать, призыв выйти из - за спины Карла Маркса должен сыграть очень большую роль. Потому что на простом повто­рении культуры «Капитала», конечно, мы дале­ко не уедем. Безусловно, необходимо культурой «Капитала» овладевать. Это шаг, который явля­ется абсолютным императивом для того, чтобы воспитать грамотного политэконома.

Маркс предсказывал разложение стоимост­ных отношений с развитием капитализма. Что мы сейчас и наблюдаем. Но есть ли у нас теоре­тическое описание этого разложения стоимос­тных отношений в современном капитализме? Соображения на эту тему есть, но единичные. Проведено ли это наше понимание начинаю­щего формироваться разложения стоимостных отношений в современном капитализме через всю категориальную систему производствен­ных отношений капитализма? Например, как влияет разложение стоимостных отношений на отношения капиталиста и наемного рабочего? И разве сам капитал как производственное от­ношение застыл в неизменности? Все это уже давно надо было исследовать, но этого не сде­лано совершенно, за малыми исключениями. Надо двигаться вперед.

Откликнулась ли наша отечественная по­литическая экономия на такие тенденции сов­ременного капитализма, как глобализация и сдвиги в постиндустриальном направлении? Откликнулась, но с запозданием. Мы факти­чески плетемся в хвосте тех разработок, кото­рые были сделаны за рубежом, как западной леворадикальной политической экономией, так и представителями развивающихся стран. Мо­жет быть, и нами сказано кое-что заслужива­ющее внимания, но это уже выглядит как ком­ментарии к работе, проделанной до нас.

Только двигаясь вперед, мы сможем с пол­ным основанием пробивать те стены, которые сейчас воздвигнуты на пути преподавания по­литико-экономического знания, и должны до­казывать не только свои способности, не толь­ко свою практическую полезность, но и свою мощь как исследователей.

Размышления о важности возрождения и продвижения политической экономии, об ак­туальных задачах политэкономов продолжил М. И. Воейков (д.э.н., проф., зав. сектором раз­вития социально-трудовых отношений Инсти­тута экономики РАН). Он, в частности, сказал, что отмена и почти запрещение политической экономии как научной и учебной дисциплины внесло некоторую растерянность и даже раз­брод в рыхлые ряды постсоветских политэ­кономов и экономтеоретиков, которые в боль­шинстве своем - те же самые политэкономы. Многие с кислым выражением принялись ос­ваивать западный экономике, некоторые испод­тишка втискивают в него старые, проверенные жизнью и опытом политэкономические кате­гории, некоторые отчаянно сопротивляются. У большинства стоит в душе стон: верните нам политическую экономию!

Почему стон? Конечно, этому есть много причин. Главная - политическая экономия в российской интеллектуальной традиции (со второй половины позапрошлого века) была не только набором рекомендаций и указаний - что и как надо делать в народном хозяйстве, но, прежде всего, помогала пониманию этого хозяйства и путей развития общества. Со всей очевидностью это проявилось в дискуссии между народниками и марксистами. С тех пор политическая экономия в российской традиции несет мировоззренческую или философскую нагрузку.

Конечно, это не только русская тради­ция. И на Западе политэкономия выполня­ла эту функцию. Как писал в свое время Ж-Б. Сэй, каждый гражданин обязан изучать политическую экономию, если хочет быть активным участником гражданского обще­ства, т. е. гражданское общество и полити­ческая экономия генетически связаны. Но сегодня на Западе мировоззренческая функ­ция политической экономии отошла к другим социальным наукам, и прежде всего к соци­ологии. Возьмем книги известных западных социологов: Д. Белла, И. Валлерстайна, Р. Дарендорфа, Л. Туроу и др. - это, с нашей точки зрения, типичные политэкономические труды. С другой стороны, возьмем книги на­ших политэкономов - Л. Абалкина, А. Бузга - лина (частично А. Колганова), В. Медведева, Д. Сорокина и даже В. Иноземцева - с запад­ной точки зрения - это типичные социологи­ческие работы.

Таким образом, хотя социология у нас ин­тенсивно развивается больше 50 лет, но до ми­ровоззренческих обобщений она пока не под­нялась. Эту функцию продолжает выполнять политическая экономия. Это наша российская интеллектуальная традиция, в которой поли­тическая экономия составляет основу, цемен­тирующий каркас всей системы социальных наук. Речь не идет о собственно экономической науке, где почти всем очевидно, что политичес­кая экономия составляет ее фундамент. И ес­тественно, что отмена политической экономии разваливает не только экономическую науку, которая превращается в разрозненный набор различных теорий, методов, кривых и формул, но и делает бессистемной всю социальную науку. Вместо «дерева» экономической на­уки получается «сад камней» (по выражению О. Ананьина).

Конец классической политической эко­номии «на Западе», конечно, не есть происки «классовых врагов», а есть объективный про­цесс изменения западного мира и рыночной экономики, прежде всего. Политическая эконо­мия, как известно, изучает отношения людей, прикрытые вещной формой. И дело в том, что эта форма в современном западном обществе истончается и трансформируется, соответс­твенным образом трансформируются функ­ции политической экономии. Сглаживаются и межклассовые отношения. Так, расширение среднего класса не только гасит классовые ан­тагонизмы, но и снимает социальную пробле­му классового общества, разрабатываемую в марксистской парадигме. Еще в начале XX в. С. Булгаков замечал, что социальный вопрос составляет главную проблему политической экономии. Сегодня его содержание существен­но меняется. Меняется, но еще не изменилось. Трансформируются фундаментальные осно­вы и рыночной экономики. Возрастание роли государства в распределительных процессах (почти половина ВВП распределяется не через рынок), борьба с бедностью и неравенством, огосударствление финансовой сферы принци­пиально меняют основы рыночной экономики. Так, например, появление и распространение фидуциарных денег выбивает объективную основу из-под рыночной экономики. Конечно, от всего этого проблем становится не меньше, но они уже изучаются в большей мере другими социальными науками. К примеру, фидуциар­ные деньги - это предмет политической эко­номии или политологии? То же и в отношении социальных классов, которые, по выражению Ж. Дерриды, оказались разрушенными капита­листической современностью.

Однако утверждая, что проблемное поле классической политической экономии истон­чается, тем не менее, надо признать, что оно еще есть и требует политэкономического ос­мысления. Это относится как к старым пробле­мам, так и к новым. Например, как понимать и трактовать те же самые фидуциарные деньги, процент за кредит, ренту, распределение и т. п. Например, проблема материального производс­тва. Известно, что в сфере материального про­изводства занято все меньше и меньше людей. Как-то Р. Дарендорф представил расчет, по ко­торому выходило, что в типичной стране ОЭСР на работу в материальном производстве тра­тится лишь 1% всего годового объема времени всего населения страны. Куда исчезает матери­альное производство? Политическая экономия занимается материальным производством (его вещной формой), но исчезновение последне­го должна объяснять политическая экономия. Сохраняется ли индустриальное ядро (В. Ма - евский) в современной экономике? Если нет, то как вообще можно представить себе эконо­мику? Может ли быть «общество знаний» без промышленно сти?

Возможно, ответ на эти вопросы лежит в проблеме сужения докапиталистической пе­риферии. Капитализация мировой деревни (и третьего мира в целом) раздвигает поле полит - экономического исследования на периферию капиталистической миро-системы. На место этнографии приходит политическая экономия, которая призвана решить (или объяснить) про­блему накопления и перемещения капитала от центра к периферии и возможности реализации прибавочной стоимости (Р. Люксембург).

Но в политической экономии появляют­ся новые процессы, часть из которых даже получила название «новая политическая эко­номия». Суть этих процессов сводится к рас­пространению политэкономического (или даже экономического) метода исследования на области, которые ранее не являлись пред­метом политэкономии. По мнению Дж. Бью - кенена, в новую политическую экономию включается: 1) теория общественного выбора;

2)  экономическая теория прав собственности;

3)  экономический анализ права; 4) политичес­кая экономия государственного регулирова­ния; 5) неоинституциональная экономическая теория; 6) новая экономическая история. При­ведем некоторые названия работ в этой облас­ти: политическая экономия пространства, по­литическая экономия выбора (общественного выбора), политическая экономия терроризма, политическая экономия голода, политичес­кая экономия демократии и т. п. Таких работ множество, не все они удачны, но характер­ная их особенность состоит в том, что авторы стремятся с помощью политэкономического метода исследовать ранее не свойственные ей проблемы.

Еще в начале XX в. М. И. Туган-Баранов - ский предусматривал, что в пострыночном обществе политическая экономия частью пре­вратится в теорию экономической политики. Любопытно, что в СССР с конца 1920-х гг. ста­ла развиваться концепция политической эко­номии, «в широком смысле» как бы пригодная для пострыночного общества. Можно также заметить, что данная концепция онтологичес­ки весьма близка к «новой политической эко­номии».

Сегодня появилось новое поле исследова­ний политической экономии на границе рын­ка и нерынка. Тут можно выделить две линии. Первая, то, что есть процессы, отношения и блага, которые по природе своей не имеют рыночного характера, но в силу всеобщности денежной экономики получают денежный эк­вивалент и предстают как результат овещест­вления, т. е. нерыночное благо начинает функ­ционировать как рыночный товар. Другими словами, потребительная стоимость не через меновую, а непосредственно становится пред­метом политической экономии (Ж. Бодрийяр) или богатством становятся самопредставляе­мые вещи (М. Фуко). Другая линия обратная. Многие рыночные продукты (товары) в силу социальных ограничений и других причин пе­рестают быть товарами (В. Ленин) и выпадают из нормального рыночного функционирования. Например, общественные блага («опекаемые блага» А. Рубинштейн), для которых создается «квазирынок». Все это предмет политической экономии, но иной, нежели классической, кото­рую лучше назвать постклассическая.

Марксизм же служит как бы переходом от классической политэкономии к постклассичес­кой. Марксизм венчает, завершает одну и дает толчок, начинает другую. Марксизм объявил и объяснил конец политической экономии как науки о неорганизованном социальном хозяйс­тве (Н. Бухарин). Постмарксизм (Д. Лукач, Ж. Бодрийяр, Ж. Деррида, М. Фуко и др.) объ­ясняет появление постклассической полити­ческой экономии.

Возвращаясь к российской политэкономи - ческой традиции, надо иметь в виду, что в об­щем и целом она была взращена в лоне марк­сизма. Как отмечал Н. Бердяев, марксизм был процессом европеизации русской интеллиген­ции. Российскому интеллигенту в начале XX в., чтобы выглядеть современно и умно, надле­жало быть марксистом. Конечно, с тех пор мно­го утекло воды. Был Сталин, который вырезал многих марксистских интеллигентов (И. Рубин и др.), теперь американская мысль, которая часто путает марксизм и сталинизм (Ф. Хайек). Но есть Россия, есть российская интеллиген­ция, пронизанная марксизмом, - дело осталось за политической экономией.

Но речь должна идти не о воссоздании марксистской политической экономии. Такой нет и быть не может. Маркс был критиком классической политической экономии, он создал ее завершение, вершину. Выражение «пролетарская политическая экономия» бес­смысленно, ибо цель пролетариата состоит в упразднении классов и, стало быть, само­го себя (Д. Лукач). Вот этот процесс уничто­жения («снятия») классов и вещного мира и призвана объяснять постклассическая поли­тическая экономия, которая корнями уходит в марксизм.

Р. М. Нуреев (д.э.н., проф., заведующий кафедрой экономического анализа организа­ций и рынков Государственного университе­та - Высшей школы экономики) отметил, что в странах Запада «Капитал» не произвел того впечатления, на которое рассчитывал автор, посвятивший этому труду более 20 лет. Новые принципы систематизации категорий стали интересны лишь последующим поколениям методологов второй половины XX в. Здесь ока­залось интересным всё: и формальная логика как предпосылка и момент диалектики, и метод восхождения от абстрактного к конкретному в «Капитале», и роль антиномий в процессе поз­нания, а также их отражение в экономической системе, и «Капитал» как открытая система познания.

Историков мысли «Капитал» всегда при­влекал как критика политической экономии, как образец бережного отношения к истории экономической мысли, скрупулезного исполь­зования источников, как попытка написания истории политической экономии по образцу и подобию «Истории философии» Гегеля (то есть как история рыночной экономики, «взятая в необходимости», как история, воспроизводя­щаяся в развитом предмете).

Социологов привлекли идеи Маркса об ос­новных формах экономических отношений и ступенях развития личности: диалектика вза­имодействия природы и общества, единство собственности и труда, а также взаимосвязь индивида и общности, в которой Маркс выде­лял следующие ступени развития: личная за­висимость, личная независимость, основанная на вещной зависимости, свободная индивиду­альность - всестороннее развитие каждого как условие развития всех, концепция всесторон­него развития личности («по ту сторону мате­риального производства») как предпосылка и элемент современного постиндустриального общества.

Для специалистов по экономической исто­рии и компаративистике представляет несом­ненный интерес метод единства исторического и логического, взаимосвязь технико-экономи­ческого и социально-экономического анализа, диалектика производительных сил и произ­водственных отношений, единство формаци - онного и цивилизационного подходов, история как естественно-исторический процесс и как результат деятельности людей, следовательно, больше политическая экономия в широком, чем в узком смысле слова.

Для институционалистов несомненный интерес представляет новый подход к анализу экономики и права, впервые реализованный в полном объеме в «Капитале». Маркс фактичес­ки выступает как предшественник институцио - нализма. Он реализует новый подход к анализу экономической природы частной собственнос­ти, отличный и от подхода классиков полити­ческой экономии, и от леворадикальных кри­тиков этой собственности типа П.-Ж. Прудона. Конечно, марксистская и неоиституциональ - ная теории прав собственности существенно отличаются друг от друга. Однако до сих пор представляет интерес проделанный Марксом анализ отчуждения и фетишизма в условиях рыночной экономики, овеществления лиц и персонификации вещей.

Несомненен и вклад Маркса в становле­ние теории межотраслевого баланса. Конечно, Маркс выступает здесь как ученик Ф. Кенэ. Любопытно, что его абстрактная и конкрет­ная теория воспроизводства оказались более универсальными, чем схемы Ленина, которые не выдержали испытания временем, предопре­делив гипертрофированное развитие первого подразделения в ущерб второму. Непонятая с позиции неоклассической теории равновесия марксистская теория экономических кризи­сов получила своеобразное развитие в теории Шумпетера (1939 г.).

Проявляет ли интерес к Марксу академи­ческая наука развивающихся стран? Скорее да, чем нет. В условиях кризиса неоклассики на периферии капиталистического мира постула­ты рационального поведения, на которых ос­нованы современные микро - и макроэкономи­ка, практически не работают. Здесь очевиднее плюсы и минусы развития капитализма и отра­жающей это развитие неоклассики. Здесь оче­виднее проблемы бедности и богатства, стати­ческий характер современной западной науки. Отсюда нагляднее видны изъяны современного экономико-математического моделирования, опирающегося на теорию рационального вы­бора.

Маркс интересен везде, где осуществляют­ся поиски альтернативы неоклассике. Неудиви­тельно влияние марксизма на молодую исто­рическую школу (В. Зомбарт) и австрийскую экономику (О. Бем-Баверк), на традиционный (Т. Веблен, К. Поланьи, Г. Мюрдаль) и новый институционализм (право и экономика), новую экономическую историю (Д. Норт, Н. Розен - берг) и эволюционную экономику (Шумпетер), посткейнсианство (Дж. Робинсон, П. Сраф - фа) и леворадикальную экономику (П. Баран, А. Эммануэль, И. Валлерстайн).

Ю. М. Осипов (д.э.н., проф., заведующий лабораторией философии хозяйства эконо­мического факультета МГУ им. М. В. Ломо­носова), рассматривая вопрос о том, какие объективные проблемы социально-экономи­ческого развития мира и России может решать политическая экономия и не решают микро - и макроэкономика, обозначил, что это всё соци­ально-экономические вопросы, восходящие к способам производства и присвоения ресур­сов, средств производства, продукции, образа жизни. Иное дело: как? Здесь потребно не вос­произведение прошлых решений, а обретение новых. Классика должна стать неоклассикой (не путать с самозваным неоклассическим син­тезом). Соответственно, выделяются основные разделы политической экономии как науки и учебного курса (в т. ч. проблемы использова­ния критики классической политической эко­номии): собственность, присвоение, способ производства (в новых интерпретациях). Поэ­тому на вопрос «надо ли, и если "да", то как, где (не на экономических факультетах) препо­давать политическую экономию?» есть только один ответ: «Надо!» И в бакалавриате (первич­ное освоение), и в магистратуре (дискуссион­ное освоение).

У. Ж. Алиев (д.э.н., проф., вице-президент образовательной корпорации «Туран», Алма - Аты (Казахстан)), отметил, что любая наука свое содержание выражает через систему со­циальных функций, выполняемых ею. Это утверждение справедливо и по отношению к такой базовой экономической дисциплине, как теоретическая экономика.

Под функцией теоретической экономики понимается не только один из ключевых эле­ментов ее дисциплинарной структуры, но и служебная роль, назначение и «поведение» ее как науки. Другими словами, функция есть ре­ализация на деле предмета теоретической эко­номики, т. е. способ существования и обнару­жения ее предмета.

Надо сказать, что проблема системы функ­ций теоретической экономики (а в ее рамках - политической экономики и Экономикса, а также ныне преподаваемой экономической теории) до сих пор не стала полноценным объектом (и предметом) специальных исследований в виде диссертационных или монографических работ. Этому способствовало распространенное не­гласное мнение о функциях теоретической эко­номики как о чем-то малозначащем, не заслу­живающем особого внимания. Применительно к различным ее направлениям они рассматри­вались вскользь в связи с другими проблемами данной науки, причем основной акцент был сделан на ее практическую функцию.

Проблема функций теоретической экономи­ки актуализируется в связи с общей тенденци­ей повышения социальной роли науки вообще и экономической науки в частности в условиях глобализации макрохозяйственных отношений, а также современного глобального финансово- экономического кризиса и явно недостаточной реализации потенциальных возможностей те­оретической экономики в исследовательско - познавательной, хозяйственной и учебно-об­разовательной практике. В этой связи прежде всего вопрос о функциях теоретической эконо­мики должен занять подобающее место как в собственно научно-исследовательском, так и в учебно-образовательном процессе. При этом следует особо отметить, что главную трудность в данном вопросе составляет неразработан­ность методологии систематизации функций теоретической экономики.

В методологическом плане систематиза­ция функций теоретической экономики (как и всякой науки) должна опираться на основ­ные виды человеческой деятельности, куда входит и наука как специфическая социаль­но-духовная и интеллектуально-информаци­онная система: познавательная, оценочная, практическипреобразующая. Кроме того, следует также учесть и реальное место и положение, которое занимает теоретическая экономика в системе наук вообще, в системе гуманитарных наук, в системе собственно экономических наук. Эти методологические подходы позволяют выделить следующие три основные функции теоретической эконо­мики: гносеологическую (познавательную), аксиологическую (оценочную) и праксиоло­гическую (прикладную).

Высшим социальным критерием и резуль­татом функционирования теоретической эко­номики в целом является формирование ин­теллектуально и духовно развитой личности, свободной индивидуальности как истинного субъекта и богатства всё более осознаваемого и предполагаемого социализированно-гума - нистического общества.

(Окончание в следующем номере)