Молодый Конан — Часть 2

– рыдает он. – Нихт партизан! Камараден! Обыскивают его брезгливо, дают прикладом по почкам, кидают в коляску и везут.

И он болтается на ухабах и пытается вспомнить, о чем говорили на занятиях «Тактика поведения на допросах в полиции и гестапо». А сам как снегом внутри набит – холодное оцепенение и ни одной мысли. И привозят в село. Въезжают во двор. Во дворе курят жандармы, приветствуют. Типа райотдела милиции. И обмениваются замечаниями, на хрена они этого щенка привезли, будто нельзя было решить вопрос на месте. Немецкий он знает, и от этого знания ему вообще плохо становится. Пинком и тычком его заправляют в дверь и докладывают, что вот, в заданном квадрате задержали подозрительного без документов.

Объяснить толком не может. И выходят. Никогда не бывает так плохо, чтоб не могло стать еще хуже. Потому что за столом сидит офицер. Это не офицер.

Это агитплакат «Рыцари СС», или «Палачи СС», с какой стороны взглянуть. Выкован гитлерюгендом и отшлифован командной кастой. Форма с иголочки, фуражка с высокой тульей выгнута, белесые волоски пострижены аккуратно, и замшевая перчатка на левой руке. А правой рукой что-то пишет. Дописывает до точки, откладывает ручку и смотрит на него – холодными, голубыми, льдистыми арийскими глазами смотрит. И выражение в тех глазах пустое и безжалостное.

Будто на муху случайную внимание обратил. И как насквозь светит и пронзает этим своим всевидящим взглядом. И сразу становится понятно, что никакие наивные легенды здесь не проканают. Как на стекле его этот офицер видит. Такой за сто шагов нюхом чует добычу...

Настоящий контрразведчик и палач. Что называется – прощай, родина. Стоит он, кролик перед удавом, и губами беззвучно шевелит – нет звука, не включается. Удовлетворившись просмотром и утвердившись во мнении, офицер подзывает его вялым жестом и двумя пальцами поворачивает за подбородок. Больно щиплет в прореху штанов: – Парашютист?

Дерево? Цап-цап? – Господин офицер! Я упал! Сарай! Кусты!

Там! Там! Клянусь! – Партизан? И тогда из него наперегонки рушатся застрявшие слова вперемешку с соплями, слезами и судорожным иканьем: про сгинувшего отца, угнанную мать, сироту-тетю и аусвайс, который еще утром был вот в этом кармане, но он косил серпом крапиву... Не слушая, офицер протяжно зевает и прерывает его пренебрежительным жестом, резюмируя результаты допроса: – Партизан. Встает и отстегивает клапан помещенной слева от ременной пряжки кобуры. Последний воздух, дух небесный покидает легкие с беззвучным писком: – Нихт шиссен, херр офицер...

– и, конечно, плывущая в обморок жертва не отдает себе отчета, что при минимальном слухе интонации писка звучат так, как говорят только в Гамбурге и Киле. Офицер дергает чуть заметно углом узкогубого рта, а дальше следует провал чувств... Какая-то механическая сила поднимает за шиворот, душа воротником... Стук и колокол в голове – это его лбом с треском вышибли дверь. Его устанавливают на крыльце, как шаткое полено... Придерживают... А затем возникает странное состояние невесомости, крепко подпертое сзади – словно полет на пушечном ядре!

Это... все?! Это и есть смерть?.. Еще нет. Это его здорове-еннейшим пенделем в зад запустили в воздух – и он летит по дуге в положении на четвереньках. И в этом положении пропахивает носом землю в зарослях крапивы.

Мир возвращается в звуках и оглушительно пульсирует. Это жандармы во дворе хохочут и аплодируют. А офицер, цепко фиксируя его расплывчатый взор, подчеркнуто медленно раскрывает кобуру и тянет обшарпанный рабочий парабеллум. И, показывая ему стволом повернуться спиной, назидательно поясняет: – Пу-пу!

Он послушно поворачивается. Ему уже все равно. Полная блокада эмоций. Равнодушие за чертой. Ничто не имеет значения. За спиной щелкает затвор.

– Пу-пу! Он покачивается, спотыкается на месте и падает. – А-га-га-ха-ха! – немцы просто лопаются и подыхают от хохота. Работа их такова, что сцена представляется вполне и чудно комичной. Ствол у офицера в кобуре. Отставив большой палец и вытянув указательный на манер пистолета, он грозит вставшему на четвереньки пленному.

Так пугают детей. – Ваньюшка! – металлическим голосом лает офицер. – Бежать! Шнель! Чьи-то руки вздергивают его и толкают в распахнутые ворота.

И он медленно бежит по инерции, качаясь и не понимая своих движений. А сзади: – Партизан капут! У него материализуется большая нежная спина, а в ней позвоночник, сердце, легкие и почки. – Партизан – пу-пу! И тут грохает выстрел. Наш на секунду замирает, собирая отчет в своих ощущениях. Потом с невероятной силой подпрыгивает и бросается бежать с бешеной заячьей скоростью, пригнувшись и уклоняясь резкими зигзагами, как вдалбливали на занятиях. Далекий немецкий смех гонит его, как парус.

Солдаты сгибаются пополам и машут руками. Стрелявший в небо офицер застегивает кобуру. Много ли на войне развлечений. Казарменный юмор приводит в ужас гуманистов. конон молодыйБытие и небытие определяют сознание. «Пу-пу!!!» – грохочет в ушах. А оглянуться страшно.

Стрекочет и взбивает пыль и стерню. Ну что. Замученные войной солдаты устроили себе маленькое мимолетное развлечение, невинное, в общем. Фашисты. И он во весь дух, не помня себя и строча ногами чаще швейной машинки, добежал до леса и, на крыльях неизбытого ужаса, как написали бы в романе прежних лет, или в сжигании экстремального выброса адреналина, как предпочли бы написать сейчас, несся еще километра три через лес, задыхаясь и ломясь сквозь заросли, пока не свалился у какого-то ручейка... ...Потом он дышал. Хрипел, свистел, захлебывался и пускал пузыри. Когда перестал трястись, хлынули потоком неконтролируемые бесшумные слезы.

Слезы ласкали лицо, и он уплыл в сладкий и мертвый сон. Физиология, стресс. Проснувшись, долго пил, окуная горячее лицо в прозрачную коричневую воду протоки, стирал мокрые штаны, обмыл изодранные стерней и сбитые дорогой ступни и перемотал оторванными рукавами. Четыре дня он блуждал, питаясь ягодами. Пока не вышел, наконец, в район медведевского соединения. Где ему хватило ума эту историю на всякий случай не рассказывать: контакт с врагом, знаете, это всегда требует проверки. А так – ну, заблудился, бывает, дело обычное. «Вот после этого, – рассказывал он позднее, – я действительно возненавидел фашизм.

И мечта об его уничтожении, физической ликвидации врага, стала моей личной мечтой. Я стал фаталистом. Потому что понял – есть у каждого разведчика свой покровитель на небесах. И никогда не надо впадать в панику – еще неизвестно, как в последний момент все обернется. Короче, в боксе главное – хладнокровие! » Ну а дальше была обычная военная биография – если кто уцелел: диверсии, переходы, ранение, эвакуация на Большую Землю, еще две заброски, орден Красной Звезды, Отечественной войны 2-й степени, медали, еще ранение..."2 Вот такое, совершенно противоположное разночтение: или действующая армия, или партизанские отряды НКВД... Хотя в книге Гордиевского О. и Эндрю К.

"КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева" я нашел следующую фразу: "...во время войны поступил на службу в НКВД."9 Это о Молодом...

Но это еще не конец рассказа писателя и философа Михаила Веллера... Читаем далее: "...После войны немецкое направление, понятно, сократилось. Пошло перемещение кадров, кого куда. Он был еще молод, данные хорошие, способен к языкам; отточил свой английский, который учил как иностранный еще в немецкой школе (он же вроде бы учился в США и должен был знать английский, нет? - Прим. Автора сайта); зарубежные стажировки, работа в Австралии и Штатах, где избавился от простительного по легенде немецкого акцента в английском и заменил его на австралийский, который все забивал; звания, рост по службе; не столько героическая, сколько нервная и слоеная жизнь шпиона со своими нерегулярными радостями и неоднозначными надеждами. И вот уже разгар холодной войны, и умер Дядя Джо, разменяли Берию, Судоплатов сидит, большие перетасовки в спецслужбах, где было тонко, там и рвется, где толсто – сыплется. Короче, отзывают его из отпуска раньше срока. Мотивировка оригинальности столь же свежей, как объяснение Каина Авелю: дело срочное, брат, а под рукой никого же больше свободного не оказалось!