Булгаков публицист, прозаик, драматург, автор либретто опер

 

Среди талантливой плеяды писателей, вступивших в литературу русскую после Октябрьской революции и гражданской войны, Михаил Афанасьевич Булгаков занимает место особое. Он прошел жизненный и творческий путь быть может самый тернистый, исполненный великих надежд и сокрушительных разочарований, взлетов и страданий духа. Писательские судьбы многих из этого поколения непросты, складывались драматично и даже трагически порой, и М.А. Булгаков здесь не исключение. Его «особость», непохожесть в другом.

Поразительна в Булгакове разносторонность дарования – публицист, прозаик, драматург, автор либретто опер на исторические темы, театральных инсценировок крупнейших произведений мировой и отечественной классики, переводчик. И все это не дилетантски, не по-любительски – литература была для него чем-то вроде священнодействия, и он не умел делать что-то, с ней связанное, ниже планки художественного мастерства, установленной самому себе очень высоко.

Писатель, чья профессиональная деятельность насчитывает еле-еле два десятка лет, поражает историков литературы творческой плодовитостью и мощью, явленной им на пути, где запретов, отказов в публикации, критических разносов было куда больше, чем благосклонности издательств и критиков. Романы «Белая гвардия», «Мольер», «Театральный роман», «Мастер и Маргарита», повести «Дьяволиада», «Роковые яйца», «Собачье сердце», «Тайному другу», рассказы («Морфий», «Записки на манжетах», «Записки юного врача», «Красная корона», «Необыкновенные приключения доктора», «Ханский огонь» и многие другие), оригинальные пьесы «Дни Турбиных», «Бег», «Зойкина квартира», «Иван Васильевич», «Блаженство», «Адам и Ева», «Кабала святош», «Багровый остров», «Последний путь», «Батум», инсценировки по «Мертвым душам», «Войне и миру», «Дон Кихоту», газетная публицистика, еще и не собранная полностью, – все это дает представление о титанической работоспособности мастера и в то же время об оставшемся нереализованным потенциале.

 

И третья составляющая его «непохожести», может, самая главная – это неумение и нежелание подстраиваться под конъюнктуру. А если это и случилось однажды (с пьесой «Батум», написать которую его уговорило руководство МХАТа, желавшее поставить к 60-летию вождя пьесу о нем), – его представление о цели и смысле писательского труда, о творческой свободе, сама природа и суть его таланта сопротивлялись такой заангажированности. Пьеса вышла, не отмеченная «десницей великого мастера», хотя блестки булгаковского дарования в построении диалогов делают ее внешне привлекательной и эффектной при отсутствии содержательной и философской глубины.

М.А. Булгакова на фоне его современников-литераторов, пытавшихся творить новое революционное искусство, отличает старомодность стиля письма, консервативная приверженность традициям века прошлого. Отчего все эти новые «левые» в искусстве заказывали ему путь в «большую» литературу, утверждая, что он «хороший юморист» (Ю. Олеша), «его дело – сатирические фельетоны»
(В. Катаев) (11, стр. 238–239). Не будем акцентировать внимание на слепоте коллег-современников, не сумевших разглядеть в ранних литературных опытах Булгакова нечто большее, чем сатирическое осмеяние нравов новой бюрократии и пороков ее породившего общества. Тем более, что звучали и другие голоса, Евгения Замятина и Максимилиана Волошина, например. Первый утверждал после публикации «Дьяволиады», что «от автора, по-видимому, можно ждать хороших работ» (11, стр. 218). Крымский затворник высказал более существенное и важное применительно к содержательной стороне творчества начинающего писателя. Он писал, что Булгаков был «первый, кто запечатлел душу русской смуты» (11, стр. 246, 251), тем самым выделив его из числа прозаиков и драматургов, которых увлекала чисто внешняя, событийная, романтическая сторона социального противостояния в тогдашней России. И, что принципиально важно, если большинство собратьев по перу в изображении событий придерживались версии красных (А. Фадеев, М. Шолохов, Д. Фурманов, Б. Лавренев, К. Тренев, Вс. Иванов, И. Бабель etc), то М. Булгаков – едва ли не единственный автор, показавший, по не остывшим еще следам, гражданскую войну, как она виделась из противоположного лагеря, он следовал версии белых. Чем вызвал ярость у неистовых ревнителей классового подхода, приклеивших ему ярлык «новобуржуазного отродья», «классового врага в литературе» (11, стр. 274, 295).

«Белая идея» в булгаковских произведениях питалась не ненавистью к черни за отнятые революцией богатства и привилегии
(у героев Булгакова из лагеря белых их попросту не было), а болью за отечество, за порушенную державу, за традиционные ценности русского национального самосознания, от которых так пренебрежительно отворачивалась революция. Хулители М. Булгакова не видели или не хотели видеть и того, что в «Белой гвардии», «Днях Турбиных» и «Беге» художественно убедительно показано внутреннее разложение, кризис «белой идеи»; не видели признания великой исторической правоты того общественного и социального идеала, что провозглашался конечной целью революции. Ожесточение борьбы со стороны красных подпитывалось идеей социальной справедливости и даже религиозным идеалом всеобщего братства, тогда как «белая идея» не смогла противопоставить им свои, онтологически адекватные, близкие и понятные широким массам мотивировки борьбы. Не видели или не хотели видеть, что писатель стремился честно сотрудничать с новой властью, служить России, ее народу своим талантом, но без того, чтобы ему что-то навязывали сверху. В письме правительству СССР он искренне называл единственное условие такого сотрудничества – свободу творчества. «Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода… Я предлагаю СССР совершенно честного, без всякой тени вредительства, специалиста…» (8, стр. 32–33).

Таким, по прошествии шести десятилетий после смерти, видится М.А. Булгаков как личность и как писатель в контексте литературы и истории русской 20–30-х годов: не желающим в творчестве повторять предшественников и современников при всем к ним уважении, быть на них похожим, заискивать перед властью и держать, в то же время, фигу в кармане.