История всемирной литературы. 18 век. Тураев С. В. Веймарский классицизм. Французская революция и немецкая литература конца [XVIII] века

История всемирной литературы. 18 век.
Тураев С. В. Веймарский классицизм. Французская революция и немецкая литература конца [XVIII] века

Источник: Литература Просвещения )- М.: Наука, 1983-1994. - На титл. л. изд.: История всемирной литературы: в 9 т. Т. 5. - 1988. - С. 229-234.
Электронная публикация: ФЭБ

"бурными гениями", был необычайно глубоким и весьма плодотворным. Но их философская, социальная и эстетическая концепции не могли утвердиться надолго. Для этого было несколько причин.)"гения-одиночки". Показательно, что первая драма Шиллера заканчивалась капитуляцией героя. Борьба одиночки не могла перерасти в массовую борьбу, ибо в стране не было для этого условий.)"Бури и натиска" был своеобразной реакцией на рационализм раннего этапа Просвещения, то культ чувства также быстро обнаруживал свою односторонность и толкал на поиски некоего синтеза разума и чувства.) проблематики Просвещения, шаг назад по сравнению, например, с теми задачами, которые ставили Лессинг и Винкельман да и сами штюрмеры (Гердер, Гете и Ленц), когда они, например, указывали на великий пример Шекспира.)"Бури и натиска" и поиски новых путей художественного освоения мира - лишь частный случай общего процесса в эстетике Просвещения. В XVIII в. в европейских литературах не прекращалась борьба между двумя тенденциями: демократизацией тематики, сближением с жизнью в ее будничном, тривиальном аспекте, с одной стороны, и стремлением к генерализации образов, к наиболее обобщенному воплощению важнейших идей и программных принципов Просвещения - с другой.)- Гете и Шиллера, а также в теоретических и критических работах Вильгельма Гумбольдта и в живописи Тишбейна и Карстенса.

В эстетической программе веймарского Гете были сплавлены элементы разных учений. Позднее, уже после смерти Шиллера, Гете назвал имя своего учителя - Винкельмана. Образы греческой скульптуры, живо представленные в книге Винкельмана, прекрасного стилиста, будили воображение немцев XVIII в. и покоряли прежде всего новым масштабом героя. И, меряя этой высокой мерой окружающую современность, вдумчивый читатель еще острее ощущал в ней узость и духовную пустоту. Эта масштабность винкельмановского представления о человеке и была противопоставлена эмпиризму мещанских драм "Бури и натиска" в середине 80-х годов XVIII в.

Воздавая хвалу Винкельману, Гете произносит главное слово: "Высший продукт постоянно совершенствующейся природы - это прекрасный человек". Многие ученики Винкельмана, особенно живописцы и скульпторы, рабски следовали его заветам, в частности знаменитому положению о подражании грекам как о единственном средстве стать неподражаемыми. Гете был преемником гуманизма Винкельмана - самой важной стороны его учения. Его восприятие античности было творческим, активным; еще острее и многограннее, чем Винкельман, он соотносил высокий нравственный пафос героев древности с делами и заботами своего времени.)- стремление к генерализации художественного образа, отказ не только от бытовизма штюрмеровского периода, но и от изображения всего того, что представляется поэту преходящим, частным. Особенно резко выражена эта тенденция у Шиллера. Кроме того, в проспекте журнала "Оры" (1794) и в оповещении об его издании автором даже рекомендовано уклоняться от обсуждения политических вопросов. Еще раньше, в стихотворении "Художники" (1789), Шиллер объявил искусство высшим проявлением человеческой культуры, а эстетическое воспитание - главной задачей в борьбе за совершенствование человека (Письмо Г. Кернеру 9 февраля 1789). В рецензии на стихотворения Бюргера (1791) Шиллер критикует его как продолжателя эстетических принципов "Бури и натиска" за приземленность его образов, за близость его творчества пониманию простого народа. Более того, он осуждает в поэзии Бюргера мотивы социальной критики, напоминая, что поэт не должен спускаться "с высот идеальной всеобщности до несовершенной индивидуальности". Сходные позиции Шиллер обнаруживал и в критике Гете: "Строй его представления, - писал он Г. Кернеру 1 ноября 1790 г., - по-моему, слишком чувственный и слишком эмпиричный".

Гете со своей стороны порицал крайности в идеалистической эстетике Шиллера, не принимал многих его абстрактных спекуляций и побуждал к художественному творчеству, связанному с реальной действительностью. Оба великих поэта взаимно обогащали друг друга. Шиллеру во многом обязан Гете завершением первой части "Фауста", углублением философского замысла трагедии в сравнении со штюрмеровским вариантом. С другой стороны, Шиллер, вначале мечтавший написать "Сцену на Олимпе", создал произведения, в которых отражены исторические конфликты современности.)"Оры" (1795-1797) и Гете "Пропилеи" (1798-1800), обращенные к литературной элите, с трудом находили подписчиков и быстро прекращали свое существование. Нелегко было Гете формировать репертуар веймарского театра, которым он руководил.

У рядового зрителя огромный успех имела мещанская драма, возобладавшая на немецкой сцене еще к началу 80-х годов. А. В. Иффланд (1759-1814) и А. Коцебу (1761-1819), сочетая сентиментальность и морализацию, создавали видимость постановки важных жизненных проблем; чаще всего они обращались к изображению нравственных конфликтов, которые происходили в реальных обстоятельствах немецкого провинциального быта. Громкую славу принесла Коцебу трагедия "Ненависть к людям и раскаяние" (1789) - трогательная история жены, изменившей мужу, но осознавшей свою нравственную вину и глубоко раскаявшейся. По словам одного немецкого историка литературы, это была "спекуляция на нравственной бесхарактерности и слезливости общества путем восхваления кающейся прелюбодейки".)"Отец семейства" и "Побочный сын", не удержавшиеся на французской сцене, имели довольно значительный успех в Германии. Более того, начало популярности этого жанра в Германии положил О. Г. Гемминген пьесой "Немецкий отец семейства", написанной "под Дидро". Геммингену принадлежит и теоретическое обоснование жанра мещанской драмы "Маннгеймская драматургия" (1779-1780), книга, название которой уже указывает на полемику с Лессингом.

В те же годы на книжном рынке появляется множество сентиментальных романов, авторы которых внешне подражают то Ричардсону, то Стерну, но нередко и пародируют жанр, ставший столь популярным.

И мещанская драма, и сентиментальный роман красноречиво характеризовали уровень немецкого "общественного мнения" и эстетического вкуса зрителя и читателя.

"... Французская революция точно молния ударила в этот хаос, называемый Германией", - писал Ф. Энгельс (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 2, с. 562). Революция не вызвала большого политического движения в Германии. Для этого не было реальных условий: хотя загнивание феодального строя трехсот немецких государств становилось все более очевидным, в стране не сложились еще активные силы, способные подняться на борьбу. Однако в немецкой философской и художественной мысли события во Франции получили огромный резонанс. Начало этих событий вызвало много приветственных откликов. С той или иной степенью проникновения в суть событий на революцию откликнулись Клопшток, Гердер, Фосс, Бюргер. Революцию приветствовали будущие романтики - Ф. Гельдерлин, Фр. Шлегель, Л. Тик, будущие философы - Гегель и Шеллинг. Клопшток, Шиллер, а также Иоахим Кампе (1746-1818), издававший с 1790 г. демократический "Брауншвейгский журнал", получили по декрету Национального собрания от 26 августа 1792 г. права французского гражданства. Революция признала их заслуги, ибо, как говорилось в декрете: "... люди, которые сочинениями своими и своим мужеством служили делу свободы и подготавливали освобождение народов, не могут во Франции считаться иностранцами".

В немецкой публицистике 80-90-х годов выделяется небольшая группа литераторов, активно пропагандировавшая опыт революционной Франции. Это так называемые немецкие якобинцы. Среди них были такие публицисты, как Вильгельм Людвиг Векрлин (1739-1792), Георг Фридрих Ребман (1768-1842). Их журналы, памфлеты, очерки пользовались широкой популярностью, несмотря на все цензурные запреты. О журнале Векрлина - "Серое чудовище", издававшемся еще в канун революции (1784-1787), упоминает Радищев в "Путешествии из Петербурга в Москву". Ребман продолжал журнальные начинания Векрлина. Одно из его периодических изданий называлось "Новое серое чудовище" (1795, 1798). Смелая обличительная публицистика Векрлина и Ребмана повлекла за собой преследования властей. А. Векрлин и умер в тюрьме.

Самым выдающимся среди немецких якобинцев был Иоганн Георг Форстер (1754-1794). Путешественник, участвовавший вместе со своим отцом Иоганном Рейнгольдом Форстером в экспедиции Д. Кука (1772-1775), ученый-естествоиспытатель, публицист, он выступал по широкому кругу вопросов, волновавших его современников. В 1780-1785 г. он издавал совместно с известным ученым-физиком и писателем-сатириком Г. К. Лихтенбергом "Геттингенский журнал науки и литературы". В годы Французской революции Форстер не только безоговорочно встал на ее сторону, но и сделался ее активным участником. Когда французские войска в 1792 г. заняли город Майнц и в старинном немецком городе была установлена революционная власть, Форстер возглавил созданный здесь якобинский клуб, а в марте 1793 г. его избрали вице-президентом Рейнско-Немецкого конвента.) историка литературы Г. Гервинуса, он совершил "нелегкий шаг от идеи к деянию, от теоретической формулировки к ее воплощению, от знания к действительности". Понятно, что это не было простым осуществлением идей Просвещения, а связано с отказом от многих иллюзий XVIII в. Величие Форстера и проявилось в том, что в ходе революции он приходил к более глубокому осмыслению действительности в сравнении с просветителями. Для Гете и Шиллера революция представлялась преждевременной, потому что, как писал Шиллер, "благоприятный миг встречает невосприимчивое поколение". Отсюда вывод, что надо пока воспитывать, совершенствовать человека, чтобы подготовить его к принятию свободы. Форстер подходит иначе: нужно сначала завоевать свободу и тем самым создать общественные условия для совершенствования человеческой личности.

Таким образом, революционный опыт помогает Форстеру во многом преодолеть идеализм просветителей в объяснении общественных явлений. Новым в мировоззрении Форстера было также его стремление постигать жизнь в ее целостности. Он не был ни строгим рационалистом, как Лессинг, ни сентименталистом типа штюрмеров. "Никогда не занимается он силой воображения, чувством или разумом в отдельности; его интересует человек в целом", - писал о Форстере Фр. Шлегель.

В стремлении преодолеть метафизические черты просветительского мировоззрения, в стихийных поисках многостороннего охвата явлений жизни Форстер предвосхищает универсализм романтиков. А уровнем политического сознания и глубиной постижения французских идей Форстер опережал многих самых проницательных и мудрых мастеров немецкой литературы тех лет.

Ведь, кроме названных выше "якобинцев", лишь немногие из немецких писателей (среди них Фосс и Гердер) не изменили своего отношения к революции в годы якобинской диктатуры.)"Они, а не мы" (1790) сокрушался, что не немцы, а французы подняли знамя свободы, и в 1792 г. открыто протестовал против немецко-австрийской интервенции, в 1793 г. написал оду "Мое заблуждение". Шиллер осудил казнь Людовика XVI. Гете, который в драме "Мятежные" (1793) допустил нападки на революцию, спустя треть века (4 января 1824 г.) сказал Эккерману: "Это правда, я не мог быть другом Французской революции, так как ее ужасы совершались слишком близко и возмущали меня ежедневно и ежечасно, тогда как ее благодетельных последствий в то время еще нельзя было разглядеть... Но столь же мало я был другом произвола господствующих. Я был также вполне убежден, что во всякой великой революции виновен не народ, а правительство". В том же разговоре с Эккерманом Гете признавал, что его особенно выводили из равновесия попытки, как он считал, искусственно вызвать в Германии волнения, "которые во Франции были следствием великой необходимости".

Хотя эта "необходимость" была осознана не сразу и далеко не всеми немецкими мыслителями и писателями, революция неотвратимо оказывала свое влияние на их мировоззрение и творчество. Отблеск революционных идей падает на главный труд Гете - трагедию "Фауст", первая часть которой завершается в первые послереволюционные годы.

Не мог пройти мимо очистительного воздействия великих идей революции и Шиллер. Он размышляет над всем происшедшим в философских работах 90-х годов. Отказавшись от изображения героев-одиночек, он стремится осмыслить опыт народных движений и завершает свой творческий путь драмой "Вильгельм Телль", изображающей народное восстание. Именно в связи с этой драмой Томас Манн убедительно говорил, что, хотя Шиллер отрекся от революции, она "дала жизнь идее единства свободы и нации" и "осталась родиной его пафоса". Т. Манн обращает внимание и на другой факт: у Шиллера борьба за национальную свободу показана на примере Нидерландов, Франции, Швейцарии, но не Германии. Обращаясь к немцам, он чаще всего говорит о необходимости духовного обновления. В этом - одна из особенностей развития немецкой идеологии, которая как бы брала на себя широкие общественные функции, претендовала на то, чтобы политическое развитие подменить духовным. Шиллер прямо говорил о замене политики эстетикой. При всей односторонности подобный взгляд глубоко коренился в условиях немецкого общественного развития, поэтому, рассматривая воздействие Французской революции на немецкую культуру, надо постоянно учитывать особое место немецкой философии, которая на своем абстрактном языке отражала великие перевороты эпохи.

События и требования эпохи получали не столько прямое, открытое отражение, сколько опосредованное, сублимированное: так, перевод французских идей на немецкий язык нередко делал их неузнаваемыми, ибо они были абстрагированы от политической и экономической почвы, их породившей. К. Маркс и Ф. Энгельс писали об этике Канта, что он "отделил это теоретическое выражение от выраженных в нем интересов, превратил материально мотивированные определения воли французской буржуазии в чистые самоопределения свободной волиbdquo;, воли в себе и для себя" (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 3, с. 184).

Воздействие Канта на немецкую литературу было значительным. Однако речь идет не о влиянии всей системы его философских идей, а об отдельных гранях, которые были восприняты как особо плодотворные в сложном процессе развития немецкой культуры.

Из всех немецких философов конца XVIII - начала XIX в. Гете (в 1827 г.) выделил именно Канта как самого влиятельного. Гете отметил, что сам он шел сходным путем в своей работе "Метаморфоза растений" (1790). Общее он видел в различении субъекта и объекта и в понимании того, что каждое создание природы существует само по себе, а не во имя какой-то заранее определенной цели ("не для того растет пробковое дерево, чтобы мы могли закупоривать бутылки"). Идея эта не нова. Но Кант своей мыслью как бы завершал историю европейского просветительского рационализма. Кант утверждал границы человеческого разума, но вместе с тем помогал развеять предубеждения, мешавшие познанию мира. Гейне сравнивает Канта с Коперником: "Прежде разум, подобно солнцу, вращался вокруг мира явлений и старался освещать их; но Кант останавливает разум, солнце, и мир явлений вращается вокруг разума и освещается им по мере вхождения в сферу этого солнца".

Большое влияние на современников оказала этика Канта. Категорический императив Канта ("Пусть каждый поступает по отношению к другим так, как он хотел бы, чтобы поступали с ним") стал трюизмом и, независимо от воли Канта, легко сочетался с религиозными заповедями.

Слава выдающегося пропагандиста этики и эстетики Канта принадлежит Шиллеру. Ему, в отличие от Гете, была ближе идеалистическая сторона философии Канта. При этом идеи Канта воспринимались им в борьбе и творческих исканиях. Поздние драмы Шиллера, в частности, стали ареной такого спора, когда реалистическое чутье художника и знатока истории вступало в конфликт с метафизическими положениями кантовской этики. Еще более острой была борьба в области эстетики: Шиллер-просветитель утверждал высокое призвание художника-преобразователя, в то время как от Канта шла мысль о незаинтересованном искусстве, о приоритете формы над содержанием.

В немецком литературоведении конец века обозначается как "эпоха классики". Однако при всей значительности вклада великих веймарцев - Гете и Шиллера - этим понятием не покрывается все многообразие немецкой литературы последних десятилетий XVIII в. Панорама ее была достаточно широкой.)-1799), автор остроумных афоризмов, опубликованных посмертно, в 1800-1806 гг. Его последнее сочинение, "Подробные объяснения к гравюрам Хогарта" (1794-1799), существенно дополняло и корректировало современную эстетику. Лихтенберг сдержанно относился к веймарскому классицизму, ибо считал, что литература должна острее отражать реальную действительность немецкого общества, так же, как Хогарт зло и ядовито рисовал английские нравы. Афоризм Лихтенберга: "Мы пишем для человека-современника, а не для древних греков", - был заострен против крайностей культа античности. Хогарт утверждал, что в искусстве главенствует "кривая линия". В эстетике Лихтенберга "кривая линия" была также полемически противопоставлена гармонической строгости и "прямолинейности" классицизма.

Картина эстетической борьбы 90-х годов будет неполной, если не учитывать, что в 1793 г. вышел первый роман Жан-Поля Рихтера (1763-1825) "Жизнь довольного школьного учителишки Марии Вуца из Ауэнталя", положивший начало серии книг, юмористически живописавших быт маленьких людей немецкого захолустья. Это был еще один вариант немецкого сентиментализма, резко отличный от сентиментализма "Бури и натиска". Свои романы Жан-Поль называл идиллиями. Как справедливо замечает советский исследователь его творчества, "этот жанр принципиально исключает всякую борьбу" (М. Л. Тронская). Если штюрмеры были преимущественно связаны с руссоистской критикой варварских порядков, не соответствующих идеалу естественного человека, то творчество Жан-Поля развивается в русле немецкого стернианства. При этом гениальная диалектика Стерна в изображении чувства остается недоступной его немецким преемникам.

Жан-Поль - переходная фигура. Чуждый веймарским гениям своим стернианством, он, однако, связан с эпохой Просвещения. Но герои европейского сентиментализма - живые люди, наделенные большим чувством. "Герои его романов, - писал Белинский, - или, лучше сказать, его выспренных фантазий, все люди восторженные, которые живут в одних высоких, поэтических мгновениях жизни". Изображая своих идеальных героев и с горькой иронией показывая разлад между ними и окружающей жизнью, Жан-Поль гораздо ближе стоит к романтикам, хотя и не принадлежит ни к одной из романтических школ, сформировавшихся в Германии.

Революция завершала эпоху Просвещения и открывала новую перспективу - в XIX век. И хотя в Германии оставались нерушимыми старые, феодальные отношения и просветительские лозунги сохраняли свою силу и остроту, немецкая философская и эстетическая мысль 90-х годов XVIII в. отразила - сложно и многообразно - не только конец старой эпохи, но и начало новой.

Уже якобинец Форстер, как отмечено выше, выходил за пределы просветительского мировоззрения. Не случайно его приветствовал вождь романтиков Фр. Шлегель. Формировался романтизм, теория и художественная практика которого были наиболее ярким и всеобъемлющим ответом на перемены в мире, вызванные Французской революцией.

Французская революция не только осуществляла чаяния просветителей, но вскоре обнаружила свои противоречия как революция буржуазная. Свобода человеческой личности, провозглашенная революционерами 1789-1794 гг., имела и свою оборотную сторону - буржуазный индивидуализм. Только в свете этого противоречия может быть понята такая книга, как "Наукоучение" Фихте (1794), открывавшая дорогу субъективному идеализму и в теории познания, и в эстетике.

Субъективизм романтиков, как и Фихте, был порожден эпохой и ее противоречиями. Фр. Шлегель и другие так называемые иенские романтики обрушились против "атомизма" современного общества, т. е. его распадения на отдельные индивиды. Этот "атомизм" Фр. Шлегель предлагал преодолеть художественными средствами. Художнику должна была, по его мысли, помочь романтическая ирония, она призвана была возвысить его над буржуазной прозой до некоей универсальности. В этом и состояло неразрешимое противоречие: немецкие романтики бунтовали против "атомизма", но сами возвышали "атом", индивидуума, творческое "я" художника. Но в таком глубоко противоречивом раскрытии своей темы и своего мироощущения романтики обнаруживали разные позиции и тем самым давали начало разным тенденциям внутри романтизма.

Одинокая личность противостояла окружающему миру и в творчестве Ф. Гельдерлина (1770-1843; годы творчества - 1792-1805). Однако, в отличие от многих своих современников, Гельдерлин до конца сохранил приверженность революционным французским идеям. Отвергая старый, феодальный уклад жизни и презирая новое, буржуазное общество, он рисовал романтический идеал как воплощение гармонии природы и человека, образец которой виделся ему в античном обществе. В своем восприятии древнегреческой мифологии он был близок тому культу античности, который утвердился во Франции в 1789-1794 гг. (О творчестве ранних немецких романтиков, начавших свою деятельность в последние годы XVIII в., см. в VI т. наст. изд.)

Воздействие идей Французской революции на немецкую литературу было длительным и весьма неравномерным. Оно охватывает большой период, так как осуществление политических и социальных идей буржуазно-демократической революции в Германии трагически затянулось.