Дьявол. Принцип зла. Инфернальные помощники. Обличья демонов — Часть 2

 

Чрезмерная осторожность не дает нормально жить человеку, которому по самой его природе свойственно ошибаться. Все эти соображения наводят на мысль о двух легендах, отлично демонстрирующих, что когти дьявола далеко не столь цепки, как пытаются уверить нас многие знатоки. Дьявол нередко отпускает свою жертву, сохраняя хорошую мину при плохой игре. Герой первой легенды - Теофил, эдакий Фауст раннего Средневековья. Испытав нужду в "серебре и золоте", Теофил вызывает Сатану. Князь тьмы с готовностью является на зов, ибо кто может устоять перед столь завлекательным заклинанием: Багаби лака бахабе Ламак кахи ахабабе Каррелиос Ламак ламек Бахалиас Кабахаги сабалиос Бариолас Лагоз ата кабиолас Самахак эт фамиолас Каррахиа. Не без некоторых колебаний Теофил вручает Сатане пергамент с печатью, в котором клянется отречься от Бога, Божьей Матери и от всего, что произносят и поют в церкви. Документ подписан и запечатан; ничто теперь не может спасти Теофила.

Он богат и до крайности несчастен. В один прекрасный день Теофил простирается ниц перед изваянием Марии. Богоматерь спускается с пьедестала и, поставив на пол Свое Дитя, умоляет Его простить Теофила, но Христос хранит молчание. В конце концов, Он говорит: "Почто, Мать Моя, так просишь за эту смердящую падаль?

" Но Мария лишь удваивает мольбы, и Младенец уступает. Тогда Мария призывает Сатану и приказывает вернуть пергамент. Тот колеблется; но угрозы Богоматери вынуждают его спуститься в ад и вернуться с договором. "Учти, это в последний раз!", - говорит он. Пресвятая Дева кладет документ на спящего Теофила, забирает Дитя и возвращается на пьедестал.

Вторая легенда повествует о неком рыцаре, промотавшем все свое состояние. Друзья покинули его на произвол судьбы, и рыцарю остается лишь прибегнуть к услугам нечистого. Он садится на коня и скачет в темный лес; дьявол уже поджидает его в чаще. Он сулит рыцарю сундуки, полные сверкающего золота, если тот отдаст в его власть красавицу-жену. Рыцарь ударяет по рукам с искусителем и, нагруженный сокровищами, возвращается в замок. "О любезная госпожа, - сладким голосом говорит он своей супруге, - не согласитесь ли вы прогуляться со мной по этому чудному зеленому лесочку?" По дороге им попадается лесная часовенка, где добрые люди молятся Деве Марии, небесной госпоже и милосердной защитнице.

Жена рыцаря останавливается и входит в часовню помолиться. Здесь она и засыпает, а Дева Мария принимает ее облик и вместо нее выходит из часовни. Ничего не подозревающий рыцарь продолжает свой путь в обществе Богоматери. На перекрестке их встречает дьявол.

Он возмущен: "Ты обманул меня! Ты обещал мне свою прекрасную госпожу, а привел госпожу небесную". Но Мария твердо стоит на своем: "Эта женщина останется со Мной; она будет в царстве Сына Моего отныне и во веки веков, аминь". В тринадцатом столетии дьявол благоденствовал и процветал. В ту эпоху никак нельзя было сказать, что он "никто", желающий внушить людям, что его не существует.

 

Напротив, он ежедневно и неустанно напоминал людям о своей реальности. Достаточно почитать "Сумму теологии" Фомы Аквинского, "Диалог о чудесах" Цезария Гейстербахского, знаменитые "Диалоги" Григория Великого, сочинения Тома из Кантимпре и прочих авторов той эпохи, чтобы понять: Сатана обладал четкой и ярко выраженной индивидуальностью. Его можно было воспринять при помощи осязания и прочих органов чувств. Более того, он вонял. Исчезая с глаз долой, он оставлял после себе запах серы и адского тления. В этом отношении он также антитетичен добру: давно уже стал притчей во языцех "аромат святости", который якобы должен исходить от настоящего святого. Изображали Сатану крайне нелицеприятно: в этом гротескном уродце трудно узнать былого провозвестника науки или будущего прекрасного мятежника.

На тимпане церкви в Суийяке изображена сцена сделки Теофила с Сатаной в том виде, как последнего представляли себе в XI веке. Князь тьмы тощ и наг; из всей одежды ему оставлен только кольчужный передник. Чем-то он похож на отставного наемника, которого нужда заставила променять оружие на кусок хлеба. При этом лицо его изображено сразу в нескольких вариантах: оно двоится и расплывается, словно физиономия монстра в кошмарном сне.

Нереальность облика Сатаны усугубляется еще и желобчатыми руками и ногами без малейшего намека на суставы или мускулы. Дьявол из Суийяка противоестественнен; в нем как бы воплощена идея о том, что зло противно самой природе. Но на фреске с изображением Страшного суда в Буржском соборе (XIII в.) представлен уже другой тип демона. Здесь адские полчища обретают пугающую реальность. Бесы представлены в облике людей-уродов с головами, растущими прямо из живота, с крыльями на бедрах и прочими ненормальностями, одновременно отвратительными и смехотворными. У одних лица человеческие, другие изображены с головами фантастических средневековых чудовищ. Но дадим слово современнику этих демонов - пусть опишет их сам.

Цезарий Гейстербахский сообщает нам, что дьявол может являться в облике коня, кота, пса, вола, жабы, обезьяны, медведя; впрочем, порой он предпочитает обличье "добропорядочно" одетого мужчины, статного солдата, здоровенного крестьянина или миловидной девушки. Далее, он может принять вид дракона, негра или рыбы. Дьявол - "обезьяна Бога", он копирует все формы, которые Господь предоставил в распоряжение рода человеческого. Но, будучи всего лишь жалким подражателем, Сатана не может полноценно воспроизвести оригинал: ему обязательно недостает какой-то части тела. Один из бесов, рассуждая о том, как он и его коллеги принимают человеческий облик, сообщает: "dorsa tamen non habemus" - "мы не имеем зада". Черти не в силах подделать такую простейшую часть тела, как ягодицы, и еще вопрос, для кого это более обидно: для демонов или для человека, чью голову и выражение лица они копируют превосходно.

Чтобы хоть с грехом пополам поправить дело, место пониже спины бесы прикрывают вторым лицом. Что в демонах особенно неприятно, так это их способность соблазнять мужчин и женщин, принимая облик инкуба или суккуба. В этих случаях они становятся плотскими до такой степени, что преспокойно забираются в постель к доверчивым жертвам... но подробности, приводимые Цезарием, здесь мы, пожалуй, опустим. Довольно с нас того, что дьявол способен производить потомство, и уродливые гунны - не больше не меньше как порождения инкубов. Такой же незавидной родословной обладал, по преданию, великий британский чародей Мерлин. Уже в XII веке мы обнаруживаем нечистого и в зале суда - причем, как ни удивительно, в роли истца. Дьявол обвиняет человечество и Христа в разнообразных притеснениях. В средние века такое "юридическое" разрешение теологических проблем завоевало большую популярность и достигло поистине совершенной формы в трактате Якоба Терамского, написанном в 1382 году.

Обитатели ада поручают демону Велиалу выступить обвинителем от имени сил тьмы, ибо Велиал, согласно традиции, более всех бесов сведущ в юриспруденции. Представ перед Богом, Велиал требует расследовать все деяния Христа. Бог назначает судьей царя Соломона, а обвиняемый Христос требует в защитники Моисея. На гравюре из "Книге Велиал" (Аугсбург, 1473 г.) показано, как адский обвинитель обсуждает ход процесса со своими инфернальными клиентами. Челюсти Ада широко раскрыты и удерживаются в этом положении толстой палкой. Черти, сидящие в его огненном зеве, жадно вслушиваются в рассуждения Велиала.

Жест Велиала типичен для схоластов-проповедников той эпохи: демон пользуется одним из приемов мнемонической техники, разработанной Луллием. На другой гравюре Велиал в присутствии Моисея вручает свои верительные грамоты невозмутимому Соломону. Этот древнееврейский царь отлично подходил на роль судьи в таком процессе, ибо, как гласит легенда, ему довелось немало пообщаться с демонами. В жалобе Велиала значится, что "quidam dictus Jesus [некто, именуемый Иисусом] незаконно вторгается в сферу адских полномочий и узурпирует власть над сферами, ему не принадлежащими, а именно адом, морем, землей и всеми населяющими ее существами". Велиал лезет из кожи вон, чтобы склонить на свою сторону августейшего судью. Он даже принимается плясать перед Соломоном, на что царь взирает с явным удовольствием.